От редакции. Получив отзыв на спектакль «Что скажешь, Гай Монтэг?» театральной студии Ледогоровых, мы решили, что именно он будет опубликован в газете. Тем более, что его автор, Любовь Коэн-Сахнова, в какой-то мере тоже причастна к спектаклю, поскольку написанные ею стихи легли в основу песни, звучавшей в рекламных роликах спектакля.
Роман «451° по Фаренгейту» Рэя Брэдбери — одно из моих любимых произведений. Поэтому, идя на спектакль, я немного волновалась.
Мне всегда казалось, что перенести этот роман на сцену — задача невероятно сложная. Слишком многое в нём происходит не столько в действии, сколько внутри человека: постепенное пробуждение Монтэга, столкновение с миром, в котором мысль становится опасной, одиночество среди всеобщего благополучия, книги как память, как свобода, как возможность оставаться человеком.
Роман дважды экранизировали, и театральная история у него тоже есть: ещё сам Брэдбери написал сценическую версию своего романа. Но кино всё-таки располагает совсем другими средствами. А как передать этот огромный, страшный, пророческий мир Брэдбери на небольшой театральной сцене? Именно это мне особенно хотелось увидеть.
Но с первых же минут стало понятно: создатели спектакля (постановщик Вадим Ледогоров и он же автор идеи) нашли совершенно неожиданный способ перенести Брэдбери на сцену.
Два огромных проекционных экрана, актёры, свободно перемещающиеся не только по сцене, но и по залу, — всё это почти сразу разрушало привычную границу между спектаклем и зрителем. Происходящее становилось пугающе близким и реальным, будто мы уже не наблюдаем за чужой историей, а сами оказываемся внутри этого мира.
Особенно сильным мне показалось решение с диалогами. Многие из них фактически превращались в монологи: Гай Монтэг находился где-то в глубине зала, далеко от говорящего персонажа, и эта физическая дистанция неожиданно меняла само восприятие текста. Привычный обмен репликами здесь уступал место почти исповедальному звучанию каждого персонажа, заставляя зрителей особенно внимательно вслушиваться в его интонации, мысли и слова.
И именно здесь особенно ощущалась сила актёрской работы. Им приходилось выдерживать долгие сцены практически в одиночку, удерживая на себе внимание всего зала. И они удерживали его — не внешним действием, а словом, паузой, интонацией, внутренним напряжением. Зритель не просто следил за происходящим: вместе с ними переживал, сомневался, спорил, а иногда и верил.
И, конечно, невозможно было не думать о том, насколько невероятно своевременно сегодня звучит сам Брэдбери. Роман, написанный в 1953 году, давно перестал восприниматься просто как фантастическая антиутопия. Слишком многое в нём узнаваемо: готовность отказаться от сложных мыслей ради удобства, привычка жить в непрерывном информационном шуме, страх перед инакомыслием, постепенная утрата способности читать, размышлять, задавать вопросы и самостоятельно отличать правду от навязанной кем-то удобной картины мира.
Именно поэтому этот спектакль появился удивительно вовремя. Он не даёт готовых ответов и не пытается их навязать. Он делает то, что, наверное, и должен делать настоящий театр: заставляет думать, чувствовать, сомневаться, узнавать в далёкой антиутопии сегодняшний день и снова задавать себе вопросы, которые Брэдбери задал человечеству больше семидесяти лет назад.
Отдельная огромная благодарность Вадиму и Галине Ледогоровым и всем участникам этого спектакля — за колоссальный труд, талант, смелость браться за такой сложный материал и говорить со зрителем о вещах, которые действительно важны.
И ещё — за то, что здесь, в Окленде, эти удивительные люди занимаются таким важным и нужным делом: сохраняют и поддерживают русскоязычную театральную культуру, создают настоящий театр.
Любовь Коэн-Сахнова, Окленд
P.S. В редакции решили отойти от правила (наша газета без поэтических работ) и сегодня публикуем стихи Любовь Коэн-Сахновой к этому спектаклю.
Цензура рождается там, где кончаются мысли,
Сомнения прячутся под толщиной равнодушья,
Где верность приказу над разумом тучей нависла,
А знанье и память прослыли опасным оружьем.
С цензурой легко отыскать в пустоте упоенье,
Клонировать счастье, сжигая меж нами различья,
Что скажешь, Гай Монтэг? Зачем человеку ученье,
Когда без него всем живётся на свете отлично?
Не счастье ли это — прилипнув к экранам, не думать?
И противоречий ни в чём не встречать взглядом беглым.
Горение книг всех равняет: и глупых, и умных,
Ведь все точки зренья покрыты одним серым пеплом.
Когда за тебя уже выбраны вера и правда,
Решенья готовы, разложены точно по полкам,
Не счастье ли это – исполнить удобное «надо»,
Сжигая свободу и книги? А что в книгах толку?
Пусть пламя страниц не читает, глотая столетья,
Но ты почему-то сквозь дым видишь больше, чем строки.
Дома и людей хлещет варварство огненной плетью,
И ты прозреваешь, отвергнув цензуры уроки.
Ведь, может быть, счастье – бесстрашные думы и речи
Уменье остаться собой в этом мире инертном,
Как те, что готовы уйти вместе с книгами в вечность,
Собой зажигая свечу, чьё сиянье бессмертно.
Любовь Коэн-Сахнова